Жил-был человек-чудак. Решил как-то человек испечь кулебяку. Не так, чтобы взял в один миг, да и решил, а мысли околокулебяшные витали в голове его уже давно, да всё дела какие-то мешали. И всё представлялось ему, что вкуснее той кулебяки в мире не будет, и осчастливит он ею весь род людской. Принялся он за дело: собственными рученьками тесто месил, вкусняшки туда всякие укладывал: изюм, курагу, яблоки, грибочки, селёдочку да чесночок для пикантности, а сверху ещё шоколадом сдобрил, потом форму причудливую вылепил, - всё по собственному разумению.
   Долго трудился человек, ибо не повар он был, но заслуженный портной или народный артист, притом большой любитель выпечки, а за один особо острый пирог даже срок отсидел. И вот трудился-трудился он, а время пришло - вытащил человек кулебяку из печи, поглядел на неё: "Ай да красота, ай да совершенство! Какая ладная, да правильная! Всем кулебякам кулебяка! Так и назову её: "Самая Правильная Кулебяка". Ну что, пора народ угощать." И пошёл человек в народ. Там угостит, сям. Народ пожуёт-пожуёт и вежливо в сторонку отходит...
   Долго брёл человек и попал на некий обитаемый остров. Люди здесь жили хорошие, как в песне поётся - "добрые внутри", и даже на лицо не столь ужасные, как кому-то, возможно, хотелось бы. Откинул накрахмаленный рушник человек, да и украсил своей Самой Правильной Кулебякой общий стол: "Подходи, народ, угощайся! Такой вкуснотищи вряд ли приходилось где отведать, - хоть в Санкт-Петербурге, хоть в Литве, хоть на Урале, да хоть и в самой Америце.
   Все с любопытством подходили, воздух ноздрями затягивали, от кулебяки по кусочку отколупывали, да в рот осторожно отправляли. "Што это?", - на лицах не столь ужасных и добрых внутри возникло некое непонимание-недоумение. Тут мужики с вилами обступили: "Ты чё припёр-та? Да разве это кулебяка? Разве ж так кулебяки делают? Это ж надо, гад какой, вздумал нам дерьмо какое-то скармливать, да ещё назвать его Самой Правильной Кулебякой? А сам-то хоть знаешь, как правильно пишется: "щикатурка" или "щекатурка?" Ась?"
   А один мужик, зело просвещённый, да находчивый, слепил их глины и соломы чучело Кулебяки, да стал им, чучелом, перед носом у чудака водить, да выкройку архимедовых штанов выведывать. - "Да вы что, люди добрые внутри, то, что я вам принёс, и есть на самом деле, Самая что нинаесть Правильная Кулебяка, только вы пока не распробовали, но это не беда, главное вы видели её, совершенства отведали, а вкус - потом придёт". - "Да ты чё, мужик? Издеваешься? Оно же несъедобно!" -"Зато красиво!", - отвечал он.
   Бабы кругами забегали, закудахтали: "Да совсем ничё такая кулебяка, правда совершенно непонятного вкуса, зато кака атмосфэрааа! Отродясь такими воздусями не дыхивали - наши пироги всё больше курой, да мышью отдают, а тута совершенно непонятно чем, зато уж оченно гламуууурно!......"- "Цыц, бабы-дуры! Эта чистасугуба мужицкие разборки! Марш морды крэмом мазать!.. Ну чё, мужик, понял, что твоя кулебяка - дерьмо замороженное на палочке?"
   Посмотрел-посмотрел человек на добрых внутри, и такими они ему показались ужасными снаружи, что захотелось дать дёру. Пнул он больно ногою землю, на которой стоял, да и ушёл сердитой походкой. "Обернётся чи не обернётся?" - шепчутся бабы, - жаль, если вот так вот возьмёт, да уйдёт, - ведь мущина обходительный был, нетошто нашые местные." - "Мож мы эта, перегнули малость?" - чешут в репе мужики.
   А чудак-человек дальше побрёл - свою Самую Правильную Кулебяку людям показывать. Авось оценит кто, авось поймёт её такой понятный, приятный, утончённый вкус и скажет: "Да, чудак, ты трудился не зря. Это Самая Правильная Кулебяка, вкус которой был сокрыт от нас плотною пеленою невежества". Мечты, мечты... Эх, на то и вера дается, и терпение, и надежда, и даже любовь. Вернётся ли человек? Хорошо бы. Авось за разговорами о том, о сём, о живом и жизненном, он совсем другими гранями к людям обернётся? Не всегда же он думает и говорит лишь о своей кулебяке. Да и другие люди - не всегда так ужасны, какими нам представляются.

Июля 14-го дня 2009 лета от Р.Х.
Господину Штурману

Письмо одобрения
Милостивый Государь,
   Я не сразу отважился написать Вам, зная Вашу извечную занятость в науке и старания, каковые Вы прилагаете в денных и нощных трудах Ваших, однако памятуя нашу общую охоту на кабанов, непомерно расплодившихся в местных лесах и с благословения супруги, осмеливаюсь тревожить Вас сим посланием. С превеликим удовольствием я прочел вашу последнюю публикацию о "Создаётся впечатление, что бедолаги, живущие за океаном помногу лет..." и, восхищенный блестящим Вашим печатным выступлением, сейчас побежал прочитывать текст супружнице моей Евдокие Архиповне. Надо сказать, что мы в тот день остались без обеда и должны были довольствоваться холодной телятиной, потому как Евдокия Архиповна всё просила меня перечитывать Вашу заметку и не спохватившись, сожгла в печи кулебяку. И молоко тоже убежало. Вы ведь помните, что она слаба зрением и завсегда просит читать Ваши замечательные труды, как в прошлом лете, когда напечатали Вашу книжечку "Безутешная Европа: перечень академических ошибок". Особливо ей прильнули к душе Ваши строки про великую снисходительность к заморским жителям и искреннее умиление ихними заблуждениями. И Калистрат, кучер, тот, что подковывал для вас кобылку в октябре, она потом сдохла после Вас, сердешная, и тот покряхтывал и закусывал бороду от удовольствия. Он хоть и неграмотный, но примерно слушает и понимает всё равно.
    Я, любезный сударь, хоть и не знаю что значат три буквы С, Ш, А, проставленные Вами кряду, всё одно понимаю, что великое Ваше мастерство в написании изобличительных, логических грамот выше любой похвалы и даже кроту слепому и никчемному будет видно, как неоспоримо и убедительно Вы препровождаете оппонента Вашего к трём нашим привычным буквам, пресекая и презирая все дальнейшие глупые поползновения в споре, где материя для неё темна и недоступна. Предыдущие ея выступления не показали ни дельности в мысли, ни старательности в письме, и уж было впору оставить сего оппонента Вашим ценным вниманием, но Вы по-прежнему нас одаряете светлым своим благородством, находя слова даже к таким неразумным и глупым людям, коим явил себя ваш публичный противник. (Сие переделанным образом со слов Глашки писано, той, за которой вы подглядывать ходили на речку, когда она купалась)
   Волостной урядник ждет Вас к медовому спасу на рыбалку, говорит, леща будет столько, что сети впятером не удержишь, как и в прошлом лете.
   И я на этом заканчиваю и не осмеливаюсь просить Вас об ответе, и супружница моя и Калистрат тоже всё понимают.
   Раскланиваюсь и почтение Вам наше всеобщее заверяю. Нестором писано, сыном Васильевым
----------------------------------

Дорогой Нестор, покорнейше благодарю. Нижайший поклон почтеннейшей Евдокие Архиповне. Кланяйтесь также волостному уряднику и благоволите передать, что прибудем к спасу с податями за прошедший год.
    Искренне Ваш, Штурман.
    P.S. Буду премного благодарен, коль переоденете Глашку в пастушку для моей опочивальни.

   Жило-было поселение. Не то чтобы город, но и не деревня, тем паче не хутор. Поселение себе и поселение, окрест и поля, и леса, даже горки-холмики видать. Детишки там и сям бегают, бабы снуют, мужики околачиваются. Совершенно нормальное такое поселение, даже название обычное, неприметное, что и не вспомнишь.
    У бабы Шуры на дворе малец, Сашка – сообразительный чертяка. Ещё говорит детскими буквами, неловкими такими, а уже что-то конструирует. То лебёдку игрушечную из бечевы да пары катков от ниток сделает, то рогатку прицелом усовершенствует, пацанам на зависть, курам на беду. То ещё чего придумает.
    Батька евоный - инвалид с последней войны, ноги нет. Раньше всё мечтал путешественником быть, да вот не сложилось. Мамка иной раз глянет на батьку, как тот кастрюлю какую лудит, или чайник правит, так и улыбнётся мельком, гоня прочь улыбку. Всё, думает, не без смысла, всё не без толка, вон и батька дома сидит, а не бог весть где шатается. У батьки глаза чистые и грустные, потому что он добрый. У добрых глаза часто грустные. Мамка Сашкина тоже добрая, конечно, и покормит всегда во время, и одежду подлатает и по голове так тепло погладит, если вдруг шуганёт кто за шалости. А глаза у мамки всё же не такие, как у батьки. Здешние глаза. В смысле, что тут они, рядом. Батькины же, словно погулять пошли куда. Хотя, разве их, взрослых, разберёшь, то ругаются, то мирятся, то не замечают цельный день, то как начнут воспитывать да замечать, вот и глаза у них, то тут, то вдруг уйдут куда. А некоторых так даже и бегают, но таких Сашка не любит. Да и остальные не жалуют.
    На другой стороне, улиц через десяток, сидит Лизка, так её младший братец называет, а она сердится, хочет, чтоб Елизаветой называл. Как никак барышня уже, восемнадцати годков. И замуж её выдавать хотят, и любовь девичья в груди по другому щемится. А другого вот-вот должны на службу забрать, а за того, за «партию», как маманя называет, совсем Лизавете не хочется. Она уже и так вся запуталась да извелась. Семья то порядочная, росла в строгости, всем соседям на радость, да на зависть. И вежливая, и поздоровается всегда, и глаза носит скромно, книзу. Не дерзила никогда, не хулиганила. Просто чудо, а не дочка росла в семье. Ей и жениха подобрали правильного, постарше, остепенившегося, при деле. Очень маминька довольна была своим выбором. Особенно когда одна оставалась и зло о своей жизни мечтала. О другой, какая могла бы сложиться, позаботься кто о ней так вовремя. Чтоб и молода и красива и в достатке. Да что тут говорить, и так всем всё понятно.
    На площади, рядом с церквой, торговля идёт. И крестьяне продуктами торгуют, и мастеровые если что починить да наладить, Сашкин батя тоже иногда сиживает, Есть и лавки побогаче, где завозным товаром торгуют. Ткани мануфактурные, кожа заводской выделки, механизмы, что кузнец изготовить не может да и так всякой всячиной. Вот уж где люд разномастный собирается. И зажиточный заходит, тогда все как заорут наперебой, свой товар расхваливая, да зазывая. То такой, что хочет, как зажиточный выглядеть, а самому к ростовщику надо бы идти, если купить что надумает. Ростовщик, аккурат, неподалёку, в ювелирной лавке сидит, на первом этаже – сами понимаете, таким товаром не на рядах торговать. Так вот, того, который только метит в зажиточные – его сразу видать. Не кричат продавцы, не давятся, а покупатель такой только серчает да придирчивый становится. Ему уже и хороший товар не нравится и цена приличная не подходит. Да что тут рассказывать, сами, небось, сколько раз видели.
    Отдельной же категорией среди людей ходят жандарм и отставной генерал. Оба в форме, оба при наградах. Генерал – есть генерал, но он отставной, а жандарм, хоть и мелкая рыбёшка, но действующая. А отставной всё ж генерал. Оба это понимают, оба друг-друга недолюбливают, но при встрече, так вот на улице или за картами, вдруг где на званом ужине, всегда решпекты делают. Генерал похвалит жандарма за поддержание порядка, тот генерала за былые заслуги, хотя, если между нами, то и порядок и заслуги ничегошеньки особенного из себя не представляют. Народ сам свои свары разбирает, жандарм – он больше для страху как бы. Генерал, тот тоже, если послужной список вспомнить, не так и важен оказывается. Пули и без него летали, солдаты тоже на подвиг и на смерть поднимались командирами в чинах помладше. Странная такая генеральская слава – и не на поле бранном, и не в штабе за стратегией, а где-то посерёдке между воеводой и воякой. Но фигура для такого места важная. Взять хотя бы, как награды блестят на мундире, если солнышко глянет. Особенно в воскресенье, как народ в церковь идёт. Сразу ощущение праздничное такое случается. И бабы при наряде, мужиков своих помыли, да приодели, пара модниц обязательно с супругами. А ещё как генерал наградами блеснёт.
    На окраине, так пьют, конечно. И дома тут проще, и заборы не подкрашивают, да не поправляют. Да окраина она и есть окраина. Собаки не породистые, да брехучие больше попадаются. Всё тут без лишних церемоний. Не обязательно, что пропойцы, всякий люд тут бывает живёт. И от глупости пропитый, и от ума лишнего. Не то, чтобы совсем лишнего, а от ума неправильного, того, что лишние мысли всё думает. Вроде и интересный люд, да больно уж неопрятный. Как говорит иной, так и заслушаешься, а перестанет, так и нос воротишь от запаха. Вот так.
    А вечером, как уже совсем стемнело, прилетел двуглавый дракон и сжёг всех и вся к чертям собачьим, три раза огнём пыхнув. Пых, левой головой, пых, правой, а потом такой большой один ПЫХ двумя сразу.
    Но это ничего страшного, патамушта они все потом в разных других местах жили. Только имена другие и не помнят этого ничего. Но и это тоже ничего страшного, а то и к лучшему даже.